Вокруг света с киллерами за спиной [сборник] - Сергей Николаевич Синякин
— Педерссона вытащи, — сказал, стуча зубами. Русской.
— Что? — Жора Хилькевйч пожал полными плечами. — Извини, братила, но я с пидерсонами никаких дел иметь не хочу.
— Он по фамилии Педерссон, — перебираясь ближе к люку, объяснил Илья Константинович. — А по национальности он швед. Миллионер он, Жора! — Ну, если миллионер… — протянул Хилькевйч и помог Олафу вылезти на поплавок. Осмотрев его, он скривился и пробормотал недоверчиво: — Бородатый, блин, как Костиков из Кремля. А ты говоришь, не пидерсон.
Гидроплан взревел моторами, промчался по воде, оставляя за собой пенистую дорожку, и поднялся в воздух.
Преследователи, выглядывая из-за обломков яхты, с завистью смотрели ему вслед.
— Ушел, — с досадой прохрипел коренастый и окунулся с головой в горько-соленую волну. — Ушел, козел! — Тише ты, — сказал долговязый, солидно и экономно плывя брассом, а проще сказать — по-собачьему. — За козла и в Атлантике ответить можно!
— Все равно догоним! — бесновался коренастый, выпрыгивая из воды. — Дого-оним! Давай, братан, лови дельфина! Я видел, на них в дельфинариумах плавают! Вон их сколько плывет!
И в самом деле, с разных сторон к незадачливым наемным убийцам стягивались дельфины. Похоже, что все они тут были дрессированные и жаждали оказать помощь утопающим.
Дельфины подплыли ближе.
— Да это же касатки! — ахнул коренастый и даже выгребать перестал. — Глянь, зубы у них какие!
— Теперь мы за твоих козлов точно ответим, — сказал долговязый и перевернулся на спину, сложив руки и ноги, чтобы касаткам было легче глотать. А чего сопротивляться, если надежды на спасение нет?
— Врешь! — прохрипел коренастый. — Мы еще побарахтаемся!
И он, что-то достав из кармана, принялся это что-то полоскать в чистой океанской воде. Уж на что долговязый, не один год отслуживший контрактником в ВДВ, был неприхотлив и вынослив, но и его замутило. А о касатках и говорить не приходилось: выпустив из дыхала по едкому вонючему фонтану, шесть касаток тут же перевернулись на спину, открывая небесам белоснежные животы. Остальные, стремительно набирая ход, пустились восвояси.
— Что это у тебя? — спросил долговязый, держа голову повыше над водой. — Порошок против акул? — Носки! — проорал коренастый. — С самой Африки тащил, все постирать некогда было!
Долговязый снова лег на спину, глядя в бездонное голубое небо.
— Ну и чего ты добился? — печально спросил он. — Теперь мы просто утонем. До берега еще знаешь сколько?
— У тебя сотовый далеко? — печально поинтересовался коренастый. — Звони, братан, Диспетчеру.
— Не буду я ему звонить, — сказал долговязый. — Пусть меня лучше касатки порвут! Ты знаешь, что он с нами сделает?
— Догадываюсь, — уныло подтвердил коренастый. — Но ты все-таки позвони, может быть, он нас еще простит!
Долговязый окунул голову в воду и принялся отфырки-ваться, обеими руками держась за плавник касатки.
— А ты бы простил? — поинтересовался он.
— Я бы? — Коренастый подумал самую малость. — Я бы на его месте на нас бомбу сбросил. Чтобы не мучились. Эх, если бы ты его тогда в Лхасе подстрелил!
— Да нельзя было! — уныло признался долговязый. — Я же еще во Владике подрядился информацию о нем поставлять в «Новости дня». И в газету «Владивостокское утро». А каждую заметку словами заканчивал: «Илья Константинович Русской все еще жив!»
— Так ты это специально? — Коренастый навис над долговязым, но тут же сам окунулся в воду. — Выходит, ты специально в него промахнулся, когда мы были в Лхасе? И в японской гостинице ты знал, что его в номере нет? И винтовку в Нагпуре специально утопил?
— Зато сколько бабок заработали! — смущенно оправдывался долговязый.
Коренастый вскарабкался на касатку и за руку втащил долговязого на черную наждачно-жесткую спину.
— Звони! — потребовал он. — Сейчас же звони, козел! Долговязый поморщился.
— Хорош тебе, надоел, — сказал он. — За козла ведь и ответить можно!
Глава 22
Русской сидел на берегу пролива, и будущее казалось ему тоскливым, как спектакль захудалого провинциального театра. Потрясение, которое он испытал при кораблекрушении, выбелило виски Ильи Константиновича и сделало его лик почти иконным — темным и безрадостным. Праздник закончился тяжким похмельем. Суматошливый Жора Хилькевич неожиданно изменил планы и улетел в Бразилию ловить анаконду, рассудительный швед уплыл с таким же, как и он, искателем приключений.
На прощание швед по-родственному прижался бородатой щекой к не менее бородатой щеке Русского и высказался, что у каждого в жизни бывает своя Полтава, может быть, фрэнду Илье когда-нибудь повезет.
Близкий стук копыт Илья Константинович воспринял как неожиданный дар судьбы. Он приник ухом к земле, пытаясь сообразить, откуда доносится стук копыт, и услышал близкие голоса. С холмов, поросших густым кустарником, медленно вышел гордый гнедой жеребец с небрежно откляченной нижней губой и острыми прядающими ушами. Жеребца вел под уздцы кучерявый черноволосый молодец в кумачовой рубахе, черных плисовых штанах и щегольски смятых гармошкой сапогах. Под мышкой молодец держал кнут. В зубах его тлела цигарка. На лошади, подобрав ворох юбок, сидела черноволосая цыганка и что-то негромко напевала. Песенка была задорная, а мотив показался Илье Константиновичу удивительно знакомым. Все-таки культура двух континентов, несомненно, имела общие корни.
Заметив Русского, молодец остановился, выплюнул цигарку и сверкнул на встречного золотой фиксой. Ворот красной рубахи молодца был распахнут, и на смуглой шее нагло желтела толстая цепь, которую никак нельзя было назвать медной. Молодец радостно улыбнулся и что-то негромко сказал сидящей на лошади подружке. Та спрыгнула с лошади, подбежала к Илье Константиновичу и что-то затараторила на местном диалекте, но Русской поднял руки и отрицательно замотал головой, показывая, что он ничего не понимает. Убедившись, что перед ними не местный, женщина немного подумала.
— Дойч? — спросила она. — Шпаниш?
— Русский, — признался Илья Константинович. Лицо женщины озарила радостная улыбка. Она схватила Русского за руку, выворачивая ее ладонью вверх, и затараторила:
— Ах, родной мой! Чует мое сердце, беда у тебя! Потому ты
